Календарь – генератор случайных чисел…

Юлия ПОСЕЛЕННОВА | Голоса провинции

Юлия ПОСЕЛЕННОВА

Мужу

До тебя со мной были ночи без сна,
Снежные зимы и пара бутылок вина,
Красивые парни с сердцами из бересты,
И лишние килограммы, и выученные скрипты.
Но никого не было, такого, как ты.

До тебя я глотала пустырник и крепкий чай,
Мечтала о береге песчаном,
Лежа в постели с кем-то из men is men,
Считая каждое слово изменой,
Но ты будто создан из гранита и пены.

До тебя я знала руки, пальцы, предплечья,
Шрамы, наколки, увечья.
Стройные ноги, бицепсы, словно мяч,
Сильные мускулы, подкову сгибающие в калач,
Но никогда не чувствовала плеча.

До тебя я смотрела в жилку, бьющуюся у виска,
В щеку, которой не касалась слеза,
В шею, бедро, на волосы, черные, как зола.
Видела много добра и зла.
Но до тебя не видела любящие глаза.

* * *

Календарь – генератор случайных чисел.
Как ни глянь на него – не то время года.
Все не дождаться ни звонков, ни писем.
Все не та карта в колоде.
Даже пусть вероятность, случайность – облом,
Все равно календарь – все тот же рандом.

Как ни шагнешь – все колдобина или лужа.
Говорят – путь и должен быть тернист,
Говорят – воля горы крушит.
Значит, ты – мазохист.
Значит ты – пророк, или, что хуже – буддист.

Телефон подскажет число, год и месяц.
Куда? – не подскажет, это уже сам решай.
Все перетрется, все перемелется.
В прошлое канет и этот календарь.
Словно и не был, словно в воду глядел.
На дереве времени новый поспеет.

* * *

Смоленску

Будто камешек в воду, круги по больному металлу.
Путь не изведан, а именно данный,
Кем-то, кто в воду камешек бросив,
Наделил мой город серебряной проседью.

Он и в каменных сопках, плющом увитых,
И в сердце трущобном из палеолита.
И красуясь перед столичной пургою,
он себя называет скромно изгоем.

Возможно, в красочном А-4-ом альбоме,
Он глянцево светит нездешней красою,
Он как будто завит, заламинирован
Осколками древними древнего Рима.

Из окон пахнет духами и щами.
Пара бабулек торгует щавелем,
Под аркой, помнящей Наполеона.
Коробейный звон, каждый раз, как новый,

С глазами синими дикой кошки.
Я к твоим идеалам, родной, прикоснусь ладошками…

Пас – ха!

Наверно, мы здесь слишком зависли.
Обглоданы раны до самой берцовой,
Мы ждали конца оккупации жизни
С терпением образцовым.
Когда первый час уходил от сознанья
Мы дышали авансом. Вспотевшие веки
Напоминали сгоревшее знамя
В шаге от Мекки.
Язык тяжелей, чем свинцовая гиря,
Когда твое тело лежало на мне.
Сказать, что с тобой мы друг друга любили,
Как ворон мел.
Последний на первом. Закольцевались
Обручи-руки. Свидетель порока,
Я б и с тобой, конечно, покаялась,
Да только проку?…
Здесь стены ушлые, спасибо зодчему,
Рукам умелым гореть в огне.
Запомни истину: не все то золото,
Что в говне.
Прощаем истину. С ней слишком грубо.
Она прощает. Дитя-пророк,
Фанфары, трубы. Народ, Бог умер!…
Да здравствует Бог!

Яблоки мандрагоры

В детстве, как только начали резаться коренные зубы и молоко нравиться, как продукт питания, Антон начал писать стихи. Неумелым детским почерком, коряво, будто яблоня в саду. Коряво и в плане формы, и в плане содержания. Что-то про ежика, который потерял детенышей, а потом оказалось, что эти огрызки пошли на речку. И перепугали папашу до инфаркта, если конечно, у ежей бывает инфаркт? Должен быть, ведь сердечная мышца присутствует.

Подрастая, он научился смотреть на себя более критично. Сначала отказался от гуманоидных животных, затем общечеловеческих тем и наконец сузился до собственного эгоцентризма, в первый раз влюбившись и познав плотскую любовь. В общем, прошел все стадии взросления на этапе детства и юности.

Закончив институт, Антон пошел работать в библиотеку, чтобы быть ближе к литературе. Но он был молод и амбициозен, поэтому решил, что свои сопливые (он их таковыми не рассматривал) опусы нужно пристроить в литературную газету.

Антон был из тех людей, что умеют стлать не мягко, но красиво. Кровать словно покрыта нежнейшим лебяжьим пухом сверху тончайшего шелка, а под всем этим великолепием – дешевое ДСП, без простыни и матраца. Но и это умение не помогло юному дарованию пробиться. Ложась на ДСП, невольно задумываешься, чего тебе не спалось в проверенных местах, поэтому редакторы литературных газет наперебой отказывали юному бумагомарателю. «Слишком смело», «Слишком консервативно», «Не прошло цензуру», «Слишком мягко». Газетка, под названием «Новь» взяла пару стихотворений Антона (видимо ей было все равно, на чем спать). Одно из которых начиналось примерно так:

Ты мой Эдем, моя обитель,
Я твой несносный повелитель.

И вот когда свеженький, еще горячий номер «Нови» оказался в руках вьюноша, он тут же захотел вступить в Союз писателей. И, не долго думая, отправился прямиком туда с пахнущей свежей краской газетой.

 

Есть такие люди, которые родились старыми. Создается впечатление, что они – продукт чудовищной селекции. Как Бенджамин Баттон, с тем лишь различием, что они не молодеют.

Они вышли из чрева матери именно такими: с морщинами на лбу и в уголках рта, в очках в роговой оправе, в льняном пиджаке и в вытянутых на коленях брюках. Удивительно, как они вообще могли выйти не ногами вперед.

Они смотрят так, будто повидали весь мир, а на самом деле им день от роду. И вот такой новорожденный старик смотрит на вас, и вы понимаете, что он никогда не умрет, потому что он не живой. И от него вам нечего ждать чего-то хорошего.

А Антон ждал, пока не увидел новорожденного. И все понял.

В библиотеке настали нелегкие времена. И юный рифмоплет, 23 лет от роду, решил, что пора перебираться с глаз долой, из сердца вон, а то бишь в столицу.

Он собрал свой немногочисленный скарб, нажитый посильным, а иногда и халявным трудом, погрузил в клетчатую «челноковскую» сумку и сел в ближайший поезд.

Как удивительно думается ни о чем, когда едешь долго и нудно. Голова пуста и одновременно полна настолько, что кажется, мысли сейчас полезут из ушей и носа. Мимо проносятся леса, скелеты многоэтажек, одинокие деревни и многочисленный стелы и памятники всеми забытых войн, о которых нам говорят лишь телевидение и учебники истории. Читать в поезде – роскошь для тех, кто ценит собственные мысли. А так же для тех, кому не хочется блевать от качки, усиливающейся мельтешением букв и смысла.

Антон не делал ни того, ни другого, то есть не читал и не думал. Кол-во часов, помноженное на тупое умствование, прошло не заметно и он оказался в цитадели, которую желают многие, тысячи тысяч голозадых провинциалов, но улыбается она только тем, кто оскалит на нее зубы. Пока Антон об этом не знает и крепко спит на клетчатой сумке под головой на Беларусском вокзале.

Пять лет он работал то сторожем, то ночным грузчиком, перебиваясь от одного заработка к другому, поочередно увлекаясь грудастыми полными девками из галантерей, пока не попал к одному писаке из известных в уборщики. Он, критично осмотрев опусы Антона, решил дать ему шанс стать журналистом.

Имея всего одну пару приличных джинс и футболку, в которой не покажешься гастарбайтером, Антон умудрился сменить свои вкусы на навязываемые массовой культурой. То есть стал любить худышек. На одной вечеринке он познакомился с НЕЙ, дочерью директора крупного издательства. Ее костлявое, анорексичное тело, лишенное всех вторичных половых признаков, одурманило его разум и заставило пульсировать кровь. Поимев ее несколько раз и кончив в нее, он зародил в ее анабиозных недрах новую жизнь, и был вынужден сделать ей предложение стать его навеки. Под наблюдением двух ее братьев, отслуживших в горячей точке. Как тут можно не согласиться?

Любовь априори создает детей. Более того, она была придумана, чтобы человечество не вымерло. Любая тварь, и в том числе человек, испытывает инстинкт размножения, когда сливается в экстазе. Подспудно все мы думаем о детях, даже когда это не входит в наши планы, это сидит внутри и руководит гениталиями.

Когда живот новоиспеченной жены, настолько непропорциональный ее комплекции, что она походила на улитку наоборот, все рос и рос, Антон испытывал такое глубокое чувство самоудовлетворения и счастья, что сам себе удивлялся. Еще вчера, фигурально говоря, он и думать не думал о детях, а только о славе и деньгах, а теперь все это у него есть, и он может задуматься о потомстве. У него будет сын! Он даст ему то, чего не было у отца. Он сделает его самым счастливым мальчиком на Земле, если это будет в его силах.

Будущая мамочка же, заботясь о своей нескладной фигуре, старалась мало или вообще ничего не есть, тайком курила, проветривая туалет до прихода мужа, а если срывалась на еду, то использовала американскую диету. Муж тоннами покупал ей витамины и разные биодобавки для беременных, слушал ее живот и нежно гладил его.

Но, то ли ее нутро было настолько маленьким, что задушило ребенка, то ли сказались образ жизни и другие немаловажные факторы, но сын даже не смог родится, не то что живым, даже мертвым. Пережив операцию, не состоявшая мать килограммами поедала фрукты с подругой по палате и с ней же ходила курить, перемывая косточки мужу, который никогда у нее надолго не остается.

А Антон сидел в парке, затянутый в рюмочку, и смотрел на молодые семьи с детьми. В его горле стоял ком размером с Эверест, и никакая сила на свете не могла его оттуда извлечь.

Жена перестала прятать сигареты и давать ему. Она все чаще пропадала вечерами, приходя с запахом дорогого пива и мужского парфюма. Он решил развестись.

Теперь его судьба вновь неопределенна. Популярность, что он приобрел в литературных кругах, могла бы дать ему множество плюшек, несмотря на козни бывшего тестя. Но Антон не мог больше смотреть на этот зловонный, кишащий город, где его жизнь рухнула, и вернулся на малую родину к маме.

Там его, к величайшему удивлению, ждала золотая пора славы. Он стал председателем местного Союза писателей, его книги выходили большими тиражами, все больше воняя мертвечиной, что так нравилось старшему поколению. Антон потерял вкус и запах жизни, хотя у него было все, что только можно было пожелать творческому человеку. Он так и не женился больше.

Олег родился в 90-е годы, когда любой мальчик, будучи даже задохликом и астеником, мечтал стать бандитом. А Олег мечтал стать известным певцом, как Сергей Жуков из «Руки Вверх». Но, ни мать-природа, ни родная мать, не удосужились наделить мальчика голосом, хотя уже в пять лет он умел складывать слова в такие замысловатые конструкции, что отец перепугался и отвел сына к психиатру. Тот пожал плечами и сказал, что это пройдет. Но не прошло.

Мальчик закончил школу с золотой медалью и поступил в экономический ВУЗ. Но его душа рвалась к поэзии. Поэзия Олега была настолько авангардна, что даже его сверстники и однокурсники качали головами. Одна газетка, под названием «Новь», напечатала пару его стихов с такими строками:

Я б в ворота Рая стучал кулаком,
Бум! Рассыпались звезды по полкам.

Окрыленный таким поворотом, Олег решил, что можно попробовать ступить на путь официальной поэзии. С газетой в кожаной папке он направился к председателю Союза писателей, Антону Ивановичу.

 

Есть такие люди, которые родились старыми. Создается впечатление, что они – продукт чудовищной селекции. Как Бенджамин Баттон, с тем лишь различием, что они не молодеют.

Они смотрят так, будто повидали весь мир, а на самом деле им день от роду. И вот такой новорожденный старик смотрит на вас и вы понимаете, что он никогда не умрет, потому что он не живой. И от него вам нечего ждать чего-то хорошего.

Сказка про жизнь

Лето. Вечер набухает спелой ягодой за окном. С ногами забравшись в плюшевое кресло, словно на спину пантере, я слушаю бабушкины сказки. Ее рассказы нельзя назвать выдумкой, но и правдивостью они вовсе не отдают. Словно из глубин старческой, набрякшей со временем, памяти выползают полулегендарные образы, сами позабывшие, существуют ли они на самом деле.

Особенно одна история полюбилась бабушке. Она рассказывала ее с настойчивостью лектора, наверное, потому что я девочка. У нее был только сын — мой папа и она была в свое время лишена возможности женского нравоучительства. Я помню ее наизусть, так как детская память, словно губка для посуды, вбирает в себя все самое замысловатое и менее всего нужное.

«Я была молода, когда началась война — полушепотом говорила бабушка, сложив руки на животе на манер Будды. — Тогда я еще не знала, что такое любовь, и какая любовь самая настоящая на свете. Я говорю не о любви мужчины и женщины, нет. Эту любовь испытывает большинство или думает, что испытывает. Я говорю о любви, доступной только женщине. Ей одной дано испытать подобное.

Меня забрали санитаркой на фронт. Я плакала на плече матери, а она говорила, что все мои сестры уже там и я должна выполнить свой долг перед отечеством.

Нас погрузили в огромный, словно кит, поезд, отражавший на своем боку копоть и смерть. Я забилась в угол вагона и сидела тихо, как мышка, прижав к груди скромные пожитки.

Его я увидела сразу. Он вошел, словно герой кинофильма. Статный, русые волосы аккуратно, по-киношному, пострижены, квадратный волевой подбородок, орлиный нос. Он бросил на меня усмехающийся взгляд и сел рядом.

Не скажу, что я была красавицей. Наверное, это было не так. Но у меня были некоторые черты, которые так ценились в наше время — толстая коса до пояса, румяные щеки, раскрасневшиеся еще больше от волнения, и большое, сочное тело.

Мы болтали с ним до ближайшей станции. Потом нас выгрузили, как дрова, и заставили перейти куда-то на ночь. Там все и случилось.

Он пах березой. Не смейся — это родной наш запах, запах нашей земли. Он был, словно только что срубленое дерево, не ставшее еще поленом, но уже и не живое. Он двигался, словно автомат — точно, четко, по плану, известному ему одному. Я не боялась, я знала — он все может, ему можно доверить свою жизнь.

Наутро нас погнали в какой-то Богом забытый, разбомбленный город, в котором остался только госпиталь, да пару домов с уцелевшим скотом. Госпиталь походил на осьминога, окаменевшего за тысячелетия, с добычей во рту. Он словно отрывал куски от вопящих раненых, а медсестры выполняли роль зубов. Эти обшарпанные стены отваливались кусками штукатурки, словно сквозь иллюзию светлого будущего выступала жестокая, местами смертельная правда жизни.

Нас заставили переодеться в грубую одежду, а мужчин зачем то направили сдавать анализы. Все ровной очередью выстроились в больничный туалет. Моего любимого схватил за руку один из пациентов и сказал, что если тот не хочет ждать, он может сходит в туалет в соседнем крыле. Но пусть пиняет на себя, если не вернется. «Что за чушь — отмахнулся он.» «Туда никто из нас не ходит — был ответ- Никто из мужчин оттуда еще не возвращался, пропадали все». Любимый посмеялся над глупыми суевериями и мы направились в соседнее крыло, потому что я не хотела оставлять его одного, точнее, я прилипла к нему, как осенний лист к подошве.

Мы без труда нашли нужные двери.

«Не пугайся, кнопка. Это же просто туалет, а не старый английский замок» — улыбнулся он и вошел. Больше я его ни разу в своей жизни не видела.

Я проработала медсестрой всю войну, кроме нескольких месяцев. Сначала я думала, что поправляюсь от голода. Но более старшие товарки просветили меня, отвели к врачу нашего госпиталя. Я родила мальчика. Часто я просыпалась ночью и слышала собственный крик. Но не от постоянных взрывов, старельбы, стонов раненых и крови, а от того страха у дверей туалета, которою я не смогла открыть и за которой навеки исчез мой любимый. Его записали в дезертиры и мне потом строго-насторого наказали не указывать имя отца. Да я его и не знала полностью. Только то, что он — Алексей, Лешенька. Такое отчество я и дала твоему отцу.

Я твердо решила вернуться в то место, где потеряла любимого, когда закончилась война. Сын спал у меня на руках, а сердце колотилось, словно желая опередить меня. Здание готовили к реконструкции, но еще документы не были готовы, и я вошла без проблем. Рука, открывавшая дверь, похолодела, словно был мороз. Я вошла, и дверь захлопнулась за мной, словно от ветра.

Я плохо помню этот момент. Было темно, а в моей голове раздался голос: «Ты сейчас умрешь! Боишься смерти?» У меня в голове вертелась одна мысль: «Только бы ребенок остался жив, сынишку сохраните». Потом меня нашли у закрытой двери в общем помещении. Сын плакал и дергал меня за рукав.

С тех пор я так и не вышла замуж. Я не жалею. В то время с войны приходило много одиноких девушек с детьми или в положении. То было время коротких встреч. Одно я могу сказать точно — только любовь к сыну сохранила мне жизнь. Дети — главное для женщины. Главнее ее собственной жизни».

 

Завтра мне исполняется восемнадцать лет. Я давно уже взрослая. Вспоминая эту историю, я тихонько смеюсь над бабушкиной выдумкой.

Вечер. Лето набухает, словно желатин на кухне.

Об авторе:

Юлия Поселеннова – журналист, поэт и прозаик, победитель IV поэтического слэма в Смоленске. Печаталась в журналах «День открытых окон», «Кольцо А», «Вокзал», «Слова», «Смоленск», «Смоленская дорога». Шеф-редактор журнала «Российский колокол».

Рассказать о прочитанном в социальных сетях:

Подписка на обновления интернет-версии журнала «Российский колокол»:

Читатели @roskolokol
Подписка через почту

Введите ваш email:

eşya depolama
uluslararası evden eve nakliyat
evden eve nakliyat
uluslararası evden eve nakliyat
sarıyer evden eve nakliyat